СОВЕТСКИЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ РЕЖИМ В УСЛОВИЯХ НЭПА. ЛИКВИДАЦИЯ НЕБОЛЬШЕВИСТСКИХ ПАРТИЙ И ОРГАНИЗАЦИЙ

БОРЬБА С ПОЛИТИЧЕСКИМ ИНАКОМЫСЛИЕМ Характерно что вопрос о переходе к нэпу уровне его целесообразности с точки зрения объективной обусловленности и в то же время доктринальной заданности программ различных политических течений в России и за ее пределами начал дискутироваться сразу же. Сегодня очевидно что надежды на эволюцию большевизма в условиях нэпа и возможность на его основе вывести страну из послереволюционной лихорадки не оправдались. Любопытно что данный подход хотя и с весьма существенными оговорками разделяли представители...

2015-09-02

53.73 KB

0 чел.


Поделитесь работой в социальных сетях

Если эта работа Вам не подошла внизу страницы есть список похожих работ. Так же Вы можете воспользоваться кнопкой поиск


СОВЕТСКИЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ РЕЖИМ В УСЛОВИЯХ НЭПА. ЛИКВИДАЦИЯ НЕБОЛЬШЕВИСТСКИХ ПАРТИЙ И ОРГАНИЗАЦИЙ

  1.  ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ КРИЗИС В СТРАНЕ

НА РУБЕЖЕ 1920-1921 г.: БОЛЬШЕВИКИ И НЭП.

БОРЬБА С ПОЛИТИЧЕСКИМ ИНАКОМЫСЛИЕМ

Характерно, что вопрос о переходе к нэпу, уровне его целесообразности с точки зрения объективной обусловленности и в то же время — доктринальной заданности программ различных политических течений в России и за ее пределами начал дискутироваться сразу же. Четко прослеживаются три направления (уровня) оценок.

Первое, представленное широким разбросом мнений (от «Новой России» и «Экономиста» — журналов, издававшихся в России и объединявших беспартийную научную интеллигенцию, до меньшевистского «Социалистического Beстника» и «Смены вех», а также западных политиков – Ллойд Джорджа и др.), состояло в признании эволюции большевизма, начавшейся с введением нэпа и означавшей «самотермидоризацию», объективно обусловленную наличием общедемократической тенденции развития и не исключенную даже Октябрьской революцией, двойственный характер которой (пролетарской – в городе, буржуазно-демократической в деревне) признавали на первых порах даже большевики. Сегодня очевидно, что надежды на эволюцию большевизма в условиях нэпа и возможность на его основе вывести страну из «послереволюционной лихорадки» не оправдались. В советской же историографии, вплоть до конца 80-х гг., вывод о нэпе как попытке «самотермидоризации» режима воспринимался негативно и инкриминировался в качестве «антинаучного» западным «советологам».

Второй уровень оценок, разделяемых в 20-е гг. подавляющим числом большевистских авторов, в том числе и членами ЦК РКП (б) – ВКП (б), был связан с пониманием нэпа как самого большого отступательного движения ленинизма с целью маневрирования; согласно данной точке зрения, нэп — это временное явление, обусловленное особыми внутренними условиями и международной обстановкой, это тактический ход, временная передышка, зигзаг истории. Именно этот оценочный уровень стал со временем основой сталинских интерпретаций нэпа и причин отказа от него. Вывод же о временном и вынужденном характере нэпа стал доминирующим в советской историографии вплоть до середины 50-х гг.

И, наконец,  начинал в изучаемые годы формироваться подход, согласно которому новая экономическая политика, воспринимаясь в первую очередь как система антикризисных мер, стала соотноситься с перспективами общественного развития тогдашней России, приобретая на определенном этапе конкретные черты его стратегического направления. Любопытно, что данный подход хотя и с весьма существенными оговорками разделяли представители разных политических направлений, порой — прямо противоположных: в большевистском руководстве в последний период своей жизни к подобной мысли стал склоняться В.И. Ленин, выводя при этом картины социалистического будущего России; в научных, беспартийных изданиях тех лет — носители идеи либеральной модернизации России с постепенным включением ее в общецивилизационный мировой процесс (П.Сорокин, Н.Д. Кондратьев, А.В. Чаянов, Б.Д. Бруцкус и др.). Промежуточное положение между ними занимали российские социал-демократы и социалисты революционеры, лидеры которых к данному моменту оказались в эмиграции и которые развили концепцию демократического социализма,  исключавшую возможность демократизации экономики России без трансформации ее политического режима.

В советской историографии, начиная с 60-х гг., главным образом разрабатывались авторские версии, связанные с анализом ленинских взглядов и оценок нэпа (А. Берхин, В.П. Данилов, Э.Б. Генкина, В.П. Наумов, Э.Д. Осколкова, Г.Л. Смирнов и др.). В настоящее время предпринимаются попытки изучения всех имеющихся вариантов реализации нэповской альтернативы как в самой правящей партии   (Е.  Плимак, М.М. Горинов, Е.Г. Гимпельсон, В.С. Лельчук, В.П. Дмитриенко, В.П. Сироткин и др.), так и за ее пределами (Влад. Никитин, В.Костиков, Н.С. Симонов, М. Назаров и т.д.). Как правило, пока исследуются теоретически возможности, заложенные в программах, изданиях и других документах различных политических групп и течений, связанных с оценкой уровня реальности в 20-е гг. в России «нэповского социума».

К началу 1921 г. гражданская война в основном закончилась, однако положение советской власти не упрочилось. В стране назревала катастрофа, в первую очередь связанная с состоянием экономики. Война принесла народам России огромные бедствия. Ущерб, нанесенный народному хозяйству, составил 39 млрд золотых рублей, промышленное производство сократилось в 5 раз. Особенно тяжелы были людские потери. С 1917 г. по 1920 г. они составляли не менее 15 млн человек, 2 млн человек покинули родину, стали эмигрантами.

Эксперимент «военного коммунизма» усугубил ситуацию. Разрыв экономическим связей между городом и деревней, уравниловка в городе, продразверстка в деревне, разрушение коммуникаций и резкое сокращение объема сельскохозяйственных продуктов, шедших на продажу, привело к полной натурализации крестьянских хозяйств, к сокращению не только товарного, но и валового сбора зерна, до двух третей довоенного уровня. С громадными сбоями работала промышленность. Принявшая к 1920 г. на партийно-правительственном уровне четкие концептуальные очертания, социально-экономическая практика «военного коммунизма» в значительной степени обусловила глубокий политический и экономический кризис в на чале 1921 г.

События в России на рубеже 1920—1921 гг. были столь же грозны, сколь во многом и неожиданны: «...самый большой… внутренний политический кризис» [1], - так определил В.И.Ленин ситуацию тех дней спустя некоторое время. Но в начале 1921 г. неожиданным для партии, лидером которой он был, оказалось многое. Прежде всего, кризис возник и развивался не на фоне поражений, а на фоне побед в гражданской войне, которую преодолели «победоносно». Однако, пожалуй, самым неожиданным явилось то, что недовольство политикой правящей партии проявила значительная часть не только крестьянства, но и рабочих.

О том, что крестьянство недовольно продразверсткой, большевистские лидеры знали и вполне определенно реагировали. «Мы признаем себя перед крестьянином должником», - констатировал В.И. Ленин в докладе правительства VIII Всероссийскому съезду Советов о внешней и внутренней политике 22 декабря 1920 г. Но тем не менее, говоря о мерах подъема крестьянских хозяйств, он оперировал терминами, скорее более удобоваримыми для описания боевых действий: «начинается военная кампания», «трудовой фронт», «перейти к государственному принуждению», смысл которого должно составить «железное руководство пролетариата» [2].

Усилившиеся с августа 1920 г. массовые крестьянские выступления в Тамбовской, Воронежской губерниях, возглавляемые А.С. Антоновым и насчитывавшие до 50 тыс. участников, рассматривались как кулацкий мятеж. В аналогичном духе оценивались действия крестьянских повстанческих формирований на Украине, Среднем Поволжье, Дону, Кубани, Сибири. По-прежнему над характером данных оценок довлел тезис о том, что «мелкобуржуазные собственники раздроблены; те среди них, которые имеют большую собственность, являются врагами тех, кто имеет меньшую...».

Гимном государственному принуждению не только как основы выхода из кризиса, но и как главному методу хозяйственного возрождения страны стала книга Н.И. Бухарина «Экономика переходного периода», написанная в мае 1920 г. В десятой главе «Внеэкономическое принуждение в переходный период», высоко оцененной В.И. Лениным, речь шла не только о необходимости давать «более или менее внушительный отпор кулацкой Вандее» (кстати, В.И. Ленин отчеркнул в рамку слова «более или менее», провел к ним стрелку с полей книги и написал «самый») [3], но и вообще об использовании всяческих форм государственного обуздания хозяйственной анархии, к которой, в первую очередь, была отнесена свободная торговля, отождествленная со спекуляцией.

Исследователи попытались непредвзято разобраться с позицией и другого лидера большевистской партии, Л.Д. Троцкого,  который в феврале 1920 г. внес в ЦК свои предложения по продовольственной и земельной политике, о чем он говорил позднее на X съезде РКП(б), обратив внимание на то, что вопрос о замене разверстки продовольственным налогом он ставил год тому назад, но был в этой связи «обвинен во фритредерстве, в стремлении к свободе торговли» [4]. Однако анализ его предложений 1920 г., помещенных в книге «Новый курс», и материалов X партийного съезда свидетельствуют, что на это этапе Л.Д. Троцкий не ставил вопрос о свободе крестьян распоряжаться своими излишками, а лишь о «большем соответствии между выдачей крестьянам продуктов промышленности и количеством ссыпанного ими хлеба... по крестьянским дворам, для чего предлагал привлечь к этому местные промышленные предприятия [5]. Но в целом он оставался на позиции «принудительной разверстки по запашке и вообще обработке земли».

Работники Наркомпрода так же решительно высказывались против любой попытки перехода на продналог в 1920 — 1921 гг. Н. Осинский писал, что такое предложение неприемлемо, так как означает восстановление хотя бы частью «свободной» торговли и, следовательно, крушение государственных заготовок. Подобная позиция объяснялась не только ведомственным стремлением сохранить Наркомпрод и систему принудительных заготовок. Она была связана с марксистской ортодоксальностью большевиков, что подтверждают статьи и выступления других работников Наркомпрода и Наркомзема (Б. Книповича, П. Месяцева, В. Кураева и др. ). Развитие производительных сил сельского хозяйства, заметил Б. Книпович, мыслилось тесно связанным или с коллективизацией крестьянского хозяйства или с огосударствлением тех или других отраслей его» [6].

Своеобразные итоги официальных версий подвел на VIII съезде Советов (декабрь 1920 г.) В.И.Ленин, подчеркнув, что «...политика советской прямолинейности верна... железное руководство пролетариата есть единственное средство, которое спасает крестьянина от эксплуатации и насилия».

Неожиданным в начале 1921 г. явилось то, что забастовал призванный обеспечить «железное руководство» пролетариат. Это было связано с происшедшим в январе 1921 г. в Петрограде, Москве сокращением норм выдачи хлеба, хотя несколькими днями ранее на VIII съезде Советов речь шла о наличии на 15 декабря 1920 г. продовольственного фонда в размере 155 миллионов пудов с перспективой его роста до 300 млн. пудов в ближайшем будущем. Кстати, в связи с данным утверждением В.И. Ленина один из лидеров меньшевиков Ф.И. Дан, заметил: «Продовольственная политика, основанная на насилии, обанкротилась, ибо, хотя она выкачала триста миллионов пудов, но это куплено повсеместным сокращением посевной площади» [7]. Жизнь показала, что цифра в 300 млн. пудов оказалась завышенной, в 1921 г. разразился страшный голод.

11 февраля из-за прекращения подачи электроэнергии Петроградский Совет принял решение о закрытии 93 предприятий. 24 февраля на улицу вышли рабочие Трубочного, Балтийского и других заводов; в городе был введен комендантский час, запрещены митинги и сборища, а затем введено военное положение. Днем раньше, 23 февраля в Москве тоже забастовало несколько тысяч рабочих. Направившись к воинским казармам, они призвали красноармейцев в связи с ухудшением экономического положения присоединиться к демонстрации. Охранявшие казармы часовые открыли предупредительный огонь поверх толпы.

Развеивался миф о высочайшей революционной сознательности масс. «Построенная в шеренгу экономика расстроила ряды и замитинговала» [8], — так оценил сложившуюся ситуацию замнаркома просвещения, историк М.Н. Покровский. А потом громыхнул Кронштадт. 2 марта 1921 г. в Кронштадте — главной военно-морской базе Балтфлота без единого выстрела власть перешла к Военно-революционному комитету — органу руководства восставшими против советской власти. Главный политический лозунг восставших звучал привычно: «Власть Советам!» Но было и продолжение: «Власть Советам, а не партиям!». Любопытен документ, напечатанный в один из мартовских дней в газете «Известия Военно-революционного комитета Кронштадта»: «На горьком опыте трехлетнего властвования коммунистов мы убедились, к чему приводит партийная диктатура. Немедленно на сцену выползает ряд партийных генералов, уверенных в своей непогрешимости и не брезгующих никакими средствами для проведения в жизнь своей программы, как бы она ни расходилась с интересами трудовых масс... Создается класс паразитов, живущих за счет масс, озабоченный своим собственным благополучием.,. Поэтому ни одна партия не имеет ни юридического, ни морального, никакого иного права управлять народом... Дело идет еще хуже, когда у власти стоит не одна, а несколько партий. Тогда в межпартийной сваре за преобладание у руля правления некогда думать и заботиться о народе... Вот почему на знамени восставшего Кронштадта написан лозунг «Власть Советам, а не партиям!». В другом документе кронштадтцев — редакционной статье, опубликованной в тех же «Известиях» 6 марта, давался анализ причин восстания. Одной из основных называлось трагическое положение деревни. «Предприимчивые коммунисты, — говорилось в документе, — приступили к разорению крестьянства и насаждению советских хозяйств — усадеб нового помещика — государства». Восставшие призвали к «третьей революции», которая «выгнала бы узурпаторов и покончила бы с режимом комиссаров». На общем собрании 1-й и 2-й бригад линейных кораблей, состоявшемся в один из первых дней марта, в присутствии 16 тыс. кронштадтцев была принята резолюция, в которой содержалось свыше 20 пунктов с требованиями к правящему режиму. Главными из них были: свобода слова и печати для рабочих и крестьян, анархистов и левых социалистических партий; свобода собраний, профсоюзов и крестьянских объединений; освободить всех политических заключенных социалистических партий, а также всех трудящихся, заключенных в связи с рабочими и крестьянскими движениями; создать комиссию для пересмотра дел заключенных в тюрьмах и концентрационных лагерях и т. д. [9].

Ситуация, действительно, была очень серьезной. Центральный Комитет РКП (б) оценил восстание как контрреволюционный заговор, подстрекаемый с Запада белогвардейцами, поддерживаемый кадетами, меньшевиками и эсерами. Военные действия против восставших начались в ночь с 7 на 8 марта. Руководил ими Тухачевский. На 8 марта после нескольких переносов даты было назначено и открытие X съезда РКП (б). Руководители хотели уже в первый день работы съезда доложить делегатам о взятии крепости. Открытия съезда ждали и в Кронштадте. Даже когда начался обстрел крепости, часть кронштадтцев еще надеялась, что их требования услышат и съезд примет соответствующее решение. Под Кронштадт было мобилизовано около 1000 коммунистов, а также четвертая часть делегатов X съезда партии. К утру 18 марта крепость была взята. Власти не обнародовали точное количество погибших ни с одной, ни с другой стороны. Но известно, что в отдельных частях, наступавших на Кронштадт, потери составили 50% личного состава. Кронштадтцев судили чрезвычайные «тройки» и «двойки». К расстрелу было приговорено 2,1 тыс. человек, к различным срокам наказания — до 6,5 тыс. человек. По льду Финского залива в Финляндию смогло уйти около 8 тыс. человек.

По всей стране прошли аресты среди социал-демократов (меньшевиков) и эсеров. Данные партии на тот момент еще существовали полулегально, не переставая считать себя последовательными борцами за идеалы демократии и оставляя за собой право критики правящей партии. Последние их представители пытались это реализовать на VIII Всероссийском съезде Советов, где, например, Ф.И. Дан назвал путь усиления государственного вмешательства в сельскохозяйственное производство пагубным, создававшим в крестьянстве опору для контрреволюционных выступлений и ставившим под угрозу дальнейшее развитие революции. В таком же духе выступили и другие делегаты: социал-демократ Д. Далин и представитель меньшинства социалистов-революционеров В.К.Вольский [10].

Кронштадтские события были восприняты российской и заграничной секциями РСДРП как сигнал тревоги. В частности, меньшевистский «Социалистический вестник» в связи с событиями в Кронштадте подчеркнул, что вооруженное свержение существующей власти было бы гибельным для судеб русской революции [11] и потребовал от местных организаций занять по отношению к нему отрицательную позицию.

Но, тем не менее, одним из уроков Кронштадта В.И. Ленин назвал необходимость усиления борьбы с меньшевиками и социалистами-революционерами. Характерна судьба многих социал-демократов. Член ЦК РСДРП Д. Далин, состоявший в то время в штате преподавателей истории на Военно-технических курсах, был уволен и снят со всех видов довольствия, Ф.И. Дан не получил обещанного места работы в Москве, оба они в 1921 году были вынуждены выехать из страны. Еще осенью 1920 г. из страны выехал Ю.О. Мартов.

Кронштадтский мятеж был подавлен, но вопрос «что делать?» не был снят с повестки дня. Сегодня многие исследователи пишут о том, что нэп явился в известном смысле переломной точкой в развитии большевизма, точкой, в которой ими многое было усвоено из программ своих оппонентов, и прежде всего — меньшевиков и эсеров, которые первыми предложили экономическую программу, воспроизведенную отдельными идеями нэпа.

Организация же этого перелома в политике большевиков, по крайней мере — попытка дать «задний ход», принадлежала В.И. Ленину с его поистине «выходящей из ряда вон» волею и способностью, по свидетельству оппонентов, брать «на себя ответственность... за смелые тактические движения» [12].

24 февраля 1921 г. комиссия Политбюро ЦК РКП (б) представила Пленуму ЦК «Проект постановления о замене разверстки натуральным налогом», в основу которого был положен ленинский «Предварительный, черновой набросок тезисов насчет крестьян», написанный 8 февраля. Данный проект после обсуждения и доработки был предложен X съезду РКП (б) (8—16 марта 1921 г.) и принят, по существу, при полном единодушии.

Согласно принятому решению продразверстка заменялась продналогом, величина которого была почти в два раза меньше и определялась для крестьянина заранее, до начала посевной. Беднейшие крестьяне от налога освобождались, в то время как остальные, сдав налог, имели право распоряжаться излишками своей продукции в рамках местного хозяйственного оборота.

Интересна в этой связи ленинская мотивация уровня реформационного поворота, совершаемого весной 1921 г., и структуры механизма овладения им. Их разработка и обеспечила поддержку предложенных мер. Большевикам удалось, — отмечал в сентябре Ю.О. Мартов, — сделать то, чего не смогли сделать Робеспьер и Сен-Жюст в ходе Великой французской революции, осуществить «поворот к экономическому реализму» [13].

Пришло, хотя бы частичное, осознание того, что кризис результат не просто определенных второстепенных противоречий системы, а между советской властью и ее социальной базой в целом. «Советская власть... колеблется» [14], — вот смысл понятого на момент 8 марта 1921 г. с одновременным уяснением причин происходившего: разорительные последствия мировой и гражданской войн, демобилизация армии.

Заметна динамика в понимании поворота самой политики. На X съезде речь шла главным образом о пересмотре политики в связи с необходимостью разработки антикризисных мероприятий, исходя из того, что, чем глубже, многослойнее кризис, тем более неординарными, радикальными в сравнении с предыдущей политикой должны быть меры выхода из него — полумеры не помогут. Поэтому съезд принял любопытную резолюцию «Советская республика в капиталистическом окружении», в которой речь шла о необходимости увязывания существования Советской России с мировыми связями. В частности предлагалось установить нормальные торговые отношения с капиталистическими странами, предоставить им концессии на разработку естественных богатств страны с целью подъема производительных сил и улучшения положения рабочих.

Для подавляющего большинства делегатов X съезд РКП (б), в том числе и членов ЦК, диалектичность новых подходов была во многом непривычной. Так, содержание выступлений Л.Д. Троцкого на съезде в качестве содокладчика при обсуждении доклада П.Е. Зиновьева о профессиональных союзах свидетельствует о том, что он вел речь главным образом о программе выхода из кризиса как о системе «исключительных мер» и только! При этом он поддержал с целью восстановления крестьянского хозяйства замену разверстки продовольственным налогом, но для подъема промышленности и возрождения транспорта настаивал на использовании более «жестких мер», с помощью которых Главполитпуть уже одержал «крупнейшую победу», проведя во втором полугодии 1920 г. шесть тысяч штук ремонта паровозов. Троцкий требовал, чтобы профсоюзы, объединяя на тот момент восемь миллионов человек и имея достаточно слаженный, хорошо работающий аппарат, были объединены с государственными органами и в частности — с хозяйственными, для решения ближайших экономических задач.

Представители так называемой «рабочей оппозиции» в лице их лидера А.Г. Шляпникова — второго содокладчика но вопросу о профсоюзах, критикуя положение Троцкого о сращивании профсоюзов с хозяйственными органами как бюрократический метод управления народным хозяйством, в то же время возражали против «китайской постепенности» в постановке хозяйственных вопросов В.И. Лениным. В выступлениях А.Г. Шляпникова, A.M. Коллонтай [15] речь шла, как и раньше, о «развернутых», т. е. социалистических (коммунистических) формах организации хозяйства как о ближайшем будущем. Положительным моментом в их программе была лишь попытка рассматривать широкую демократизацию общества как основу и метод социального прогресса и строительства нового общества.

Для В.И. Ленина же главным в той ситуации было найти выход из кризиса, и продналог рассматривался как одна из самых скромных мер в этом отношении; но одновременно звучала и прежняя нота: ни от чего основного в этапах движения к стратегическим целям нельзя отказываться, тем более — подрывать корни «политической власти пролетариата»; «план построения России на основах современной крупной промышленности... имеем, — это план электрификации...», а без «усиления нашей промышленности... мы не можем двинуться дальше по пути к коммунистическому строю».

Но очевидно стало и другое: ликвидация продразверстки означала отказ, хотя бы частичный, на время, от одного из важнейших начал концепции непосредственного перехода к социализму, которой до этого следовали большевики, — государственной монополии по отношению к сельскохозяйственному производству и распределению продуктов. Пришлось признать, «что мелкий земледелец» должен иметь стимул, соответствующий его экономической базе, т. е. мелкому индивидуальному хозяйству, а также, что «мы слишком далеко зашли по пути национализации торговли и промышленности, по пути закрытия местного оборота» [16].

Был извлечен еще один урок из опыта проведения предыдущей политики, состоявший в признании того факта, что революционный энтузиазм масс может быть только вспомогательным элементом в процессе возрождения страны, что уравнительность как один из главных идеологических постулатов революции не может выполнять положительную социальную функцию в условиях «основного строительства» и снятия напряженности в стране.

На этом этапе разработки новой экономической политики Ленин, оставаясь в рамках прежней концептуальной заданности и классовых схем, предложил все-таки несколько иной методологический подход в формировании ее социального содержания. Суть этого подхода состояла в признании ряда положений, которые еще вчера показались бы более уместными в устах лидеров российских социал-демократов, а не большевиков: «классы удовлетворяются не бумажками, а материальными вещами; «интересы... двух классов различны, мелкий земледелец не хочет того, что хочет рабочий» [17]. Были найдены определенные переходные меры.

Таким образом, первоначальные представления о новой экономической политике были связаны с рассмотрением нэпа как способа снятия социальной напряженности в обществе, устранения угрозы свержения советской власти ее собственной социальной основой с помощью экономических мер и «обходных» маневров. До сих пор основным постулатом революционеров было «ломать» капитализм. Теперь была поставлена совершенно иная задача — «оживить» торговлю, мелкое предпринимательство, капитализм, — получая возможность подвергать их государственному регулированию лишь в меру их оживления. Объективно новая экономическая политика отражала реально существующую и в послереволюционный период тенденцию общедемократического развития России; субъективно она была рассчитана первоначально на выход из кризиса, ибо административно-командные методы уже не срабатывали.

После принятия нэпа важнейшим вопросом для многих в Коммунистической партии стал вопрос: каков же характер смены курса: тактический или стратегический? Безраздельно господствовавшая в умах коммунистов в годы гражданской войны бестоварная схема социализма объясняет, почему В.И. Ленину, раньше других в своей партии понявшему необходимость изменения путей движения к доктринальной цели, пришлось приложить массу усилий, чтобы в начале 1921 г. подвигнуть свое окружение и широкие массы коммунистов на отказ от политики «военного коммунизма».

В начале 1921 г. были приняты очень скромные, по меркам более позднего нэпа, меры — натуральный налог, местный оборот, товарообмен.

Первые наметки были сделаны весьма осторожно, на основе достижений предыдущего года. Декретом Совнаркома от 28 марта 1921 г. был установлен хлебный налог в размере 240 млн. пудов (при среднем урожае) вместо 423 млн. пудов по разверстке 1920 г. За счет торговли и обмена предполагалось дополнительно получить еще 160 млн. пудов, доведя тем самым планируемый минимум, необходимый для потребления, до 400 млн. пудов. Но все расчеты были развеяны в прах катастрофической засухой, наиболее сильно поразившей производящие губернии Поволжья. По данным Всероссийского общественного комитета помощи голодающим, созданного специальным декретом в июле 1921 г., число нуждающихся составляло 10 млн. человек. Пять месяцев спустя, на IX Всероссийском съезде Советов (декабрь 1921 г.) называлась цифра в 22 млн. человек. В июле были приняты решения об эвакуации в Сибирь 100 тыс. жителей наиболее пораженных засухой районов, а также об освобождении от натурального налога крестьян голодающих губерний. Было заключено правительственное соглашение с гуверовской Американской администрацией помощи (АРА) для получения хлеба из-за границы. Согласно данным, приведенным председателем ВЦИК М.И. Калининым на III сессии ВЦИК в декабре 1921 г., через АРА на тот момент было получено где-то около 1600 тыс. пудов зерна [18].

Неурожай и голод сконцентрировали главное внимание на будущем урожае и положении крестьянства, что неоднозначно было воспринято в партии. Некоторые («рабочая оппозиция») заявили о «реформистском», даже «буржуазном» уклоне руководства. Ситуация усугубилась международной обстановкой. Капиталистический мир сумел в значительной степени справиться с кризисом, вызванным мировой войной, и достичь определенной стабилизации. Следовательно, надежды на победу мировой революции стали призрачными: в Европе сложилось некое подобие социального мира.

Эти обстоятельства усилили полемику в партии. Большинство согласилось с необходимостью замены разверстки налогом, признав, что это необходимая антикризисная мера в крестьянской стране. Н.И. Бухарин образно назвал данный шаг «крестьянским Брестом». Другие напрямую связывали нэповский поворот с задержкой мировой революции. Например, Л.Б. Каменев, выступая на X съезде РКП (б), заявил: «Вопрос стоит так: как при данных отношениях удержать Советскую власть и удержать до того момента, когда пролетариат в той или иной стране придет нам на помощь» [19].

Большинство коммунистов было уверено, что нэп — это передышка между двумя революционными волнами. Они рассматривали нэп как уникальное российское явление и были уверены, что в развитых странах подобная политика использоваться не будет; товарно-денежные отношения оценивались как капиталистические, их ликвидация опять-таки связывалась с победой во всемирном масштабе.

Эту позицию отстаивали известные партийные руководители — В.П. Милютин, Е.А. Преображенский, Л.Д. Троцкий и другие. На XI съезде РКП (б) (март 1922 г.) Е.А. Преображенский — один из крупнейших партийных теоретиков-экономистов, пытаясь примирить традиционные представления о бестоварном социализме с нэповской реальностью, предложил рассматривать советский экономический строй как строй государственного капитализма, т.к. власть и промышленность находились в руках у пролетариата, а экономические отношения регулировались рынком.

Вплоть до XIV съезда ВКП (б) такая оценка нэпа и советского экономического строя была распространена в Коммунистической партии, ее высказывали неоднократно и практически почти не оспаривали.

Таким образом, поворот состоялся. Детали же проведения новой политики должна была уточнить практика, логика протекавших процессов. 9,16,29 августа, 5 и 6 сентября 1921 г. Совнарком рассматривал вопрос о товарообменных операциях. Кооперация получила определенные права. В случае слабости местных органов кооперации Наркомпрод мог привлечь к товарообмену и частных лиц. А 29 октября 1921 г., в докладе на VII Московской губпартконференции был сделан вывод о том, что отступить пришлось дальше к государственному регулированию купли-продажи и денежного обращения, к «коммерческим отношениям» в целом.

Новым в разрабатываемой осенью 1921 г. программе было то, что относительно короткая в теоретических представлениях фаза переходного периода превращалась в длительный многоступенчатый процесс; и центральное место в этом процессе отводилось подтягиванию и преобразованию докапиталистических форм хозяйствования, к которым, в первую очередь, относили крестьянские хозяйства, с помощью мер и способов, доступных и понятных крестьянину, например, рыночной торговли, кооперации и т. п.

С провозглашением нэпа был отменен декрет о национализации мелкой и кустарной промышленности. Новым декретом от 7 июля 1921 г. предусматривалось право любого гражданина открыть кустарное или промышленное производство. Проведенная в марте 1923 г. выборочная перепись ЦСУ зарегистрировала в европейской России 165781 промышленно-кустарное предприятие, из которых 88% принадлежало частникам, 3% — кооператорам и 7% — государству; остальные относились к иностранным концессиям.

Одновременно были сняты запреты на торговлю. Большинство крупных оптовых сделок частники заключали на биржах, которых уже к 1923 г. в стране насчитывалось 54, из них самая крупная — московская.

В декабре 1921 г. был принят декрет о денационализации мелких и части средних предприятий промышленности. Они были возвращены прежним владельцам или их наследникам. Была разрешена и аренда средств производства, причем сдано в аренду более трети всей массы промышленных заведений (преимущественно мелких и средних). Из них более половины получили частные лица (обычно прежние владельцы). Часть предприятий, в основном пищевой промышленности, взяли в аренду кооперативы.

Определенный толчок был дан к привлечению иностранного капитала. Возникли концессии, т.е. аренда советских предприятий зарубежными предпринимателями. Первая концессия была учреждена в 1921 г., а в 1922 г. их было 15 [20]. Но в отличие от отечественного частного капитала концессии были крупными предприятиями и действовали в основном в капиталоемких отраслях тяжелой промышленности РСФСР и Грузии: в горной, горнозаводской, деревообрабатывающей и др. Хотя концессии и смешанные предприятия тогда не получили существенного развития, но оставили поучительный опыт, применимый сегодня при создании и функционировании предприятий, совместных с зарубежными партнерами.

С переходом к нэпу стала возрождаться кооперация как разветвленная система самодеятельных хозяйственных организаций, оживилось крестьянское производство; крестьяне-единоличники производили 98,5% сельскохозяйственной продукции. Новая экономическая политика в этом варианте открывала дорогу экономике смешанного типа.

Необходимо было считаться с тем, что развитие такой экономики предполагало свою внутреннюю логику, имело свой собственный механизм саморазвития, далеко не во всем подвластный политической направленности имевшейся надстройки и тем более доктринальной заданности большевистской программы. Пытались ли лидеры коммунистов разобраться в этих противоречиях? И как глубоко при этом зашел процесс пересмотра прежних представлений о путях достижения стратегических целей?

Представляется, что В.И. Ленин на последнем этапе своей жизни предпринял такую попытку, в основе своей не воспринятую и не понятую большинством даже из его ближайшего окружения. Как вспоминал Н. Валентинов, бывший в 20-е годы фактическим редактором «Торгово-промышленной газеты» (органа ВСНХ), позднее эмигрировавший из Советской России, о своем разговоре в марте 1928 года в Париже с членом ЦК ВКП(б) Г.Л. Пятаковым, именно в эти годы в партийной среде упорно насаждалась точка зрения, согласно которой последние ленинские статьи считались «очень неудачными». Об этом ему и заявил Пятаков, сославшись на мнение «многих других, в том числе и членов Политбюро», и подчеркнув, что идеи, изложенные в них и особенно с обоснованием нэпа, лишь с «грехом пополам» можно назвать ленинским мировоззрением; скорее мировоззрение следовало бы признать  «затхлым» и «реформистским» [21].

Аналогичное свидетельство привел в своем письме нарком финансов Г.Я. Сокольников советскому полпреду в Берлине Н.Н. Крестинскому, характеризуя впечатления от рассмотрения нэповских проблем на XI съезде РКП (б) (март-апрель 1922): «Кажется, самыми оппозиционными речами... были речи Ленина. Но и они как-то скользили по аудитории, не проникая в сознание слушающих, не трогая их, не интересуя совершенно...».

В чем была суть тех подходов, с которыми пытался подойти В.И. Ленин в своих последних статьях и выступлениях к обоснованию социальной формулы прогресса для России и что вызвало негативную реакцию тогдашних «борцов за принципы» с одновременным признанием его оппонентами (в частности П.Н. Милюковым в 1924 г.), что «отступление могло бы пойти дальше, чем идет теперь», если бы Ленин был жив [22].

Ленин попытался на последнем этапе своей жизни разобраться в этих проблемах, поставив вопрос о месте и роли госкапитализма как достаточно целостной системы хозяйственной жизни, в социально-экономическом плане более соответствовавший формационному уровню России, чем социализм. И не случайно на XI съезде РКП (б) (март 1922 г.) он упрекнул коммунистов в мудрствовании насчет понимания его сути, подчеркнув, что нельзя решать созидательные задачи, заглядывая «в старые книги», тем более, что «...нет ни одной книги, в которой было бы написано про государственный капитализм, который бывает при коммунизме. Даже Маркс не догадался написать ни одного слова по этому поводу и умер, не оставив ни одной точной цитаты и неопровержимых доказательств» [23].

И, безусловно, необычной для многих коммунистов была постановка вопроса о переносе центра тяжести на «мирную» организационную, «культурную работу», как главное условие «постепеновского» движения. И  при этом громадная роль отводилась кооперации в связи с изменением представлений о сущности и роли товарно-денежных отношений в переходный период. Она стала рассматриваться в духе некоторых традиций либеральной экономической мысли России (с работой известного экономиста М.И. Туган-Барановского «Социальные основы кооперации» Ленин знакомился специально) как главнейшая форма сохранения и развития социально-прогрессивной тенденции достижения обществом другого цивилизационного уровня. Отсюда: «... у нас, действительно, задачей осталось только кооперирование населения...». Эти выводы рождались на пересечении теоретических представлений о социализме, имевшихся у большинства коммунистов в тот период, и, действительно, глубокого анализа ситуации, сложившейся не «по Марксу». Ленин дополнил идею социализма как государственной монополии идеей строя цивилизованных, культурных кооператоров, но в этой модели жестко оговорил приоритеты общественной собственности и государства.

Именно их наличие обусловило то обстоятельство, что в проходивших позже партийных баталиях на него ссылались, как правило, o6е спорившие и противостоявшие друг другу стороны, демонстрируя монополию на право прочтения. Как заметил в полемическом задоре Г.Е. Зиновьев, выступая на XIV съезде ВКП(б) (декабрь 1925 г.) и касаясь содержания ленинского «завещания»: «У Ильича, как у дядюшки Якова — есть в корзине про всякого!». Сегодня очевидно, что Ленин как теоретик встал на путь пересмотра формационных характеристик будущего общества и главное — форм (способов) движения к нему, кое-что ревизовал в собственной позиции предыдущего периода, но как политик продолжал быть адептом тех идеологических постулатов, которые довлели над всей партией и воспринимались ее же членами как несомненное достоинство.

Сразу же выявилось противоречие между пониманием сущности экономической действительности как системы взаимодействия различных укладов и форм собственности и признанием их социальной и политической неравноправности: был поставлен вопрос о пресловутой «мере» допуска капитализма, за что преемники хватались всякий раз, когда возникала «угроза» для «чистого» социализма.

Не был исключен полностью тезис о мировой революции и в этой связи — о перспективе «окончательной» и «полной» победы социализма. И хотя более трезвая оценка сложившейся международной обстановки была произведена в 1921—1922 гг., но ссылки на революцию, идущую с Востока за счет втягивания его населения «с необычной быстротой... в борьбу за свое освобождение», создавали определенный идеологический стереотип, в середине 20-х гг. трансформировавшийся в теорию общего кризиса капитализма, в разработке которой приняли активное участие Л.Д. Троцкий, А.И. Рыков, Е.С. Варга.

И, наконец, не было преодолено главное противоречие концептуального порядка, а именно: между пониманием движения на рельсах нэпа как своего рода экономической либерализации и требованием усиления роли политической надстройки в силу ее якобы особой, классовой («пролетарской») сущности в условиях многоукладности экономики, опасности перерождения и известной усталости революционного авангарда. Отсюда -— утопичность мер в связи с признанной необходимостью «ряда перемен» в политическом строе, негативные моменты функционирования которого Ленина явно пугали: рост бюрократизации советского и партийного аппаратов; угроза раскола в партии из-за амбициозности, «конфликтности», самоуверенности её вождей; «вырывается машина из рук», аппарат «из рук вон плох» [24], — сетовал на XI съезде РКП (б) большевистский лидер. Но преодоление этих негативных явлений связывалось им не с реформированием однопартийного режима или хотя бы легализацией политической оппозиции, а, как правило, с подбором — особенно в верхних эшелонах партийной и государственной власти — «особо и безусловно надежных», «особо проверенных», «сверхкомпетентных» контролеров.

А ведь тревожные тенденции в развитии партийно-государственных структур, курс на политическую монополию, закрепленный резолюцией X съезда РКП (б) о единстве партии, не прошли незамеченными в ее среде и вызвали появление разрозненных, немногочисленных по составу, зачастую даже конспиративных групп, которые в форме листовок, устной агитации выступали с критикой военно-коммунистического наследия в политическом курсе.

В первой половине 1921 г. ВЧК и особые отделы армий зафиксировали письмо, распространявшееся от имени «Организации низов РКП (б)». В нем как раз говорилось об огосударствлении партии, как «первом зле, которое нужно в корне пресечь», а также о «страшном бюрократизме, доходящем до старорежимного жандармского покроя», о желании «всех наших верхов быть высшими верхами», вследствие чего «пошли личные счеты, подлизывание, сплетни, злоупотребление и заискивание...». Обращалось внимание на то, что каждого рядового члена партии, поднимавшего вопрос «о верхах», тут же «считают врагом Советской власти...».

Особенно заметным стало выступление Г. Мясникова, члена партии с 1906 г., занимавшего ответственные посты в партийном и советском аппарате Пермской губернии. В мае 1921 г. он направил в ЦК РКП (б) докладную записку, в которой с целью борьбы с бюрократизмом и повышения авторитета компартии среди рабочих и крестьян предложил «отменить смертную казнь, провозгласить свободу слова, которую в мире не видел еще никто — от монархистов до анархистов включительно» [25]. 23 июля Оргбюро поручило специально созданной комиссии разобраться с делом Мясникова. 1 августа член комиссии Бухарин передал документы Ленину и тот составил подробный ответ, в котором прозвучала крылатая фраза: «Мы самоубийством кончать не желаем и потому этого не сделаем». Ленин признал необходимость «гражданского мира», но категорически отверг тезис Мясникова о свободе печати, назвав его «сентиментально-обывательским» и подчеркнув, что свобода печати есть свобода политической организации и дать такое оружие буржуазии, «значит облегчать дело врагy, помогать классовому врагу» [26]. После ответного письма Мясникова и публикации его статьи «Больные вопросы» Оргбюро решением от 22 августа признало его тезисы не совместимыми с интересами партии и обязало не выступать с ними на партсобраниях; в марте 1922 г. он был исключен из партии. Одним из требований, которое выдвигал Мясников, было требование разрешения крестьянской самоорганизации. Еще в марте 1921 г. ЦК РКП (б) выступил против легализации крестьянских союзов. В связи же с предложением Мясникова Зиновьев заявил ему: «Вы или эсер или больной человек». Этим было сказано многое. В декабре 1921 г. ЦК РКП (б) принял решение о запрещении легализации части эсеров и об «искоренении» политического влияния меньшевиков.

Позиция Ленина по этому вопросу была исключительно жесткой, уверенность в том, что Чернов и Мартов «частью по глупости, частью по фракционной злобе на нас, а главным образом по объективной логике их мелкобуржуазно-демократической позиции» служат в лице Милюкова «буржуазии», была непоколебимой. «Мы не разрешим продавать политической литературы, которая называется меньшевистской и эсеровской и которая вся содержится на деньги капиталистов всего мира», — это из доклада на XI съезде РКП (б) (март 1922 г.). В письме Сталину от 17 мая 1922 г. В.И. Ленин дал еще более конкретные указания: «К вопросу о высылке из России меньшевиков, народных социалистов, кадетов и т. п... По-моему, всех выслать... Делать это надо сразу. К концу процесса эсеров, не позже. Арестовать несколько сот и без объявления мотивов — выезжайте господа! Всех авторов «Дома литераторов», питерской «Мысли»; Харьков обшарить... Чистить надо быстро, не позже конца процесса эсеров».

И не менее резко по отношению к беспартийной интеллигенции, преподавателям высших учебных заведений, пытавшимся в печати (например, журнал «Экономист») выступать с критическими замечаниями в связи с проводимой политикой: «Журнал является... органом современных крепостников, прикрывающихся, конечно, мантией научности, демократизма и т. п.». И здесь же последовало предложение, реализованное спустя несколько месяцев» — препроводить подобных преподавателей и членов учёных обществ... в страны буржуазной демократии» [27].

19 мая 1922 г. В.И. Ленин в письме Ф.Э. Дзержинскому в связи с подготовкой вопроса о высылке за границу представителей интеллигенции предложил ряд конкретных мер: обязать членов Политбюро уделять 2—3 часа в неделю на просмотр изданий и книг, проверяя исполнение, требуя письменных отзывов и добиваясь присылки в Москву без проволочки всех некоммунистических изданий; предлагалось собирать систематические сведения о политическом стаже, работе и литературной деятельности профессоров и писателей. Данная работа завершилась арестом и высылкой за границу в 1922 году 160 выдающихся представителей отечественной культуры и науки.

В августе 1922 г. (по докладу Зиновьева) было принято решение XII конференции РКП (б) «Об антисоветских партиях и течениях», в котором еще раз подчеркивалась необходимость усиления борьбы. «Инакомыслие» указанного плана согласно большевистскому пониманию сущности системы диктатуры пролетариата и руководящей роли их партии и в условиях нэпа не воспринималось как конструктивный элемент строительства.

В этом же году была совершена жестокая расправа над православным духовенством, поводом для которой послужил отказ верующих г. Шуи отдать властям церковные ценности. Последние изымались согласно решению (март 1922 г.) большевистского руководства об их повсеместном изъятии. Кстати, в своей беседе с корреспондентом газеты «Известия ВЦИК» в марте 1922 г. после данного решения патриарх Тихон обратил внимание на то, что «в церквах нет такого количества драгоценных камней и золота, чтобы при ликвидации их можно было получить какие-то чудовищные суммы денег...», и выразил сомнение в том, что на практике намеченная мера даст «ожидаемый результат...» [28]. Это подтвердил и фактический руководитель всей акции Троцкий, в письме к П.А. Красикову заметивший, что в основном в церквях осталось лишь «громоздкое серебро», главные же церковные ценности «уплыли за годы революции». Реакция В.И. Ленина была иной. В «строго секретном» письме Молотову от 19 марта 1922 г. он предложил «проучить эту публику», расстреляв «по этому поводу» как можно «большее число представителей реакционного духовенства», чтобы «на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать». Ленин посчитал, что настал исключительно благоприятный и даже «единственно возможный» момент для проведения акции, связанный в первую очередь с «отчаянным голодом», а также с кануном Генуэзской конференции, после которой эти меры могли стать «политически нерациональными, может быть, даже чересчур опасными». В последующие месяцы примерно 20 тысяч священников и верующих были арестованы. За патриархом Тихоном, согласно этому же ленинскому письму, была установлена жесточайшая «слежка», о результатах которой Дзержинский и Уншлихт еженедельно докладывали на заседаниях Политбюро [29].

Но особенно жесткую позицию Ленин занял в отношении меньшевиков, эсеров и представителей других социалистических партий, за «все виды деятельности» которых предлагалось «расширить применение расстрела (с заменой высылкой за границу)», для чего настойчиво рекомендовалось «найти формулировку, ставящую эти деяния в связь с международной буржуазией и ее борьбой с нами...» [30].

После этого в Уголовном кодексе РСФСР появилась печально знаменитая 58-я статья; в 1927 г. в ней было уже 18 пунктов, в том числе -13 «расстрельных».

И все же некоторые меньшевистские лидеры надеялись на «благоразумие» большевиков и, прежде всего, В.И. Ленина. Еще 11 мая 1921 года, будучи подвергнутым предварительному заключению, известный меньшевистский публицист Н.А. Рожков обратился к Ленину с письмом. В нем автор пытался доказать, что «без юридических гарантий, без правового порядка» частная инициатива невозможна», а правовой порядок в свою очередь несовместим с диктатурой. В воззвании ЦК РСДРП, написанном в это же время и адресованном всем трудящимся, подчеркивалось: «Признавая свое полное бессилие в идейной борьбе с «ничтожной», по ее словам, «группой меньшевиков», правящая партия решила покончить с «легальностью» социалистических партий и вернуться к системе террора» [31]. Вывод был абсолютно верным. Еще в феврале 1921 г. политбюро ЦК РКП (б) приняло решение об усилении арестов среди эсеров именьшевиков. В феврале 1922 г. Ленин предложил постановку ряда «образцовых», громких, воспитательных процессов, сопровождаемых «большим шумом».

В течение 1921-1922 гг. всеми правдами и неправдами большевики с помощью ОГПУ добивались дискредитации своих политических оппонентов и «самороспуска» их партий. 8 июля – 7 августа 1922 г. в Москве состоялся сфальсифицированный процесс над 34 видными членами партии эсеров, обвиненными в контрреволюционной террористической деятельности [32]. Слухи о подготовке процесса начали распространяться в среде социалистической эмиграции еще зимой 1921 — 1922 гг. Затем в Берлине на средства автора была опубликована брошюра некоего Г.Семенова (Васильева) «Военная и боевая работа партии социалистов-революционеров за 1917—1918 гг.» с одновременным переизданием ее в Москве. Лидер меньшевиков Ю.0. Мартов выступил в одном из апрельских номеров «Социалистического Вестника», издававшегося в Берлине, со специальной статьей, назвав эту публикацию не чем иным, как провокацией и обратив внимание на то, что сразу после ее появления было состряпано «дело» против социалистов-революционеров. «То, что обычно творилось под спудом, — писал он в заключение, — впервые открыто выявилось во всем своем безобразии». В защиту социалистов-революционеров выступила даже немецкая коммунистка Клара Цеткин. «Заграничная делегация партии социалистов-революционеров» — их представительный орган за рубежом, опубликовал в Берлине специальную подборку материалов о подсудимых, прокомментированную К. Каутским и другими социалистами [33]. Это был своего рода ответ на историческую часть государственного обвинения, представленного на московском процессе государственным обвинителем Н.В. Крыленко [60]. Согласно данным берлинского издания, на 12 эсеров [А. Гоц, Дм. Донской, Е. Ратнер, Н. Иванов, Е. Иванова, Н. Артемьев, Е. Тимофеев и др.] приходилось в общей сложности 240 лет революционной работы, 70 лет тюремного заключения, 5 человек в свое время побывали на царской каторге, двое (Гоц и Иванов) стояли под виселицей. В январе 1924 года смертный приговор был заменен пятилетним тюремным заключением с последующей ссылкой. А.Солженицын в «Архипелаге Гулаг» первым поставил этот процесс в один ряд с более поздними (сталинскими). Он явно носил политический характер, преследуя не столько карательные, сколько политические цели: сделать эсеров «козлами отпущения» за многочисленные экономические трудности; покончить с оппозицией своему режиму, призвав в свои ряды колебавшихся и запугав сопротивлявшихся; представить подавление социалистической оппозиции в глазах мировой общественности как волю народа. С этой целью большевики применили особую технику мобилизации масс, механизмы которой широко использовались в 30-е годы – демонстрации, митинги с выражением единодушной поддержки и т.д. С целью «добивания» эсеров 18-20 марта 1923 г.в Доме Союзов в Москве был созван «съезд рядовых социалистов-революционеров» (45-50 чел.), объявивший о роспуске партии и призвавший к сотрудничеству с большевиками. В 1923—24 гг. аналогичная судьба постигла и ряд меньшевистских организаций, хотя добиться официального заявления о роспуске всей партии правящему режиму так и не удалось. Судебный процесс над «союзным бюро ЦК РСДРП (м) [«меньшевистской партией»] был проведен значительно позднее 1-9 марта 1931 г. Перед Верховным судом СССР предстали 14 человек, на тот момент работавшие в отделах ВСНХ, Госплана и т.д., - Н.Н. Суханов, В.В. Шер, В.Г. Громан, профессора: А.М. Гинзбург, И.И. Рубин и др. Согласно обвинительному заключению, они были обвинены в создании контрреволюционной организации, которая в контакте с Промпартией и Трудовой крестьянской партией путем вредительства стремилась развалить народное хозяйство, организовать голод в стране и создать условия для массовых беспорядков при содействии Заграничной делегации ЦК РСДРП и II Интернационала [35].

Таким образом, введя нэп и сделав определенные шаги по пути экономического плюрализма, большевики оказались не в состоянии перенести новации нэпа на политическую область. Не решившись на легализацию политической оппозиции, РКП (б) взвалила на себя непосильный для одной партии груз политической ответственности за все, что происходило в разоренной, многоукладной стране. Этим она обрекла себя на превращение в государственную структуру репрессивно-диктаторского характера.

В.И. Ленин, как достаточно сильный прагматик в политике, как социолог, понимал, что созданный им механизм власти [авторитарная пирамида с харизматическим лидером наверху] в условиях неразвитой партийной демократии, бюрократического централизма неизбежно продвинет к рычагам власти так называемого аппаратного вождя, независимо от его личных качеств. Так, собственно, и произошло. Реальной властью в партии к середине 20-х годов обладал ее генеральный секретарь И.В. Сталин – более половины партийных секретарей получили свои должности уже из его рук.

Ленин в последний период своей жизни попытался заменить эту систему на олигархическую, называемую тогда коллективным руководством и поставить ее под контроль рядовых партийцев. Однако «руководящее ядро» ЦК объективно не было готово к восприятию его предложений, субъективно же, войдя во вкус власти, не хотело и уже не могло ничего изменить. Генсек проводил активную деятельность по формированию и укреплению «секретарской иерархии», заменяя неугодных на «лично преданных».

Сегодня формируется мнение, [36] согласно которому большевизм как в чем-то наивная попытка политической организации рабочего класса, пережив глубочайший кризис и раскол партийной «верхушки», постепенно прекращал свое существование, уступая место и власть новому социальному феномену – растущему слою партийно-государственной номенклатуры, ставшему основной политической опорой быстро формирующегося сталинского режима. С этим трудно не согласиться.

2. СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ И ЛИБЕРАЛЬНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ АЛЬТЕРНАТИВЫ

БОЛЬШЕВИСТСКОМУ НЭПУ И ИХ СУДЬБА

Об опасности гипертрофирования роли государственного принуждения и вообще о необходимости демократизации советской государственности неоднократно ставили вопрос российские социал-демократы (меньшевики) и социалисты-революционеры, к этому времени находившиеся в основном за границей.

Решения X съезда РКП (б) вызвали у социал-демократов двойственное чувство. С восторгом был воспринят тот факт, что «Ленин отступает», хотя почти сразу же пришло осознание недостаточности данного отступления. Обращалось внимание на тот факт, что кроме необходимости учета экономических требований крестьянства важна его «политическая реабилитация». Соглашение с крестьянством, подчеркивалось в редакционной статье «Социалистического Вестника», только тогда будет реализовано и даст результат «примирения деревни с революцией», когда оно станет соглашением о «прекращении так называемой диктатуры пролетариата, т.е. диктатуры комиссаров над почти бесправным пролетариатом и совершенно бесправным крестьянством...» [37].

И заграничная меньшевистская секция и ЦК РСДРП были единодушны в том, что, сказав «А», большевикам необходимо произнести и «Б», иначе производительные силы страны не смогут подняться из пепелища. В резолюции «О продналоге», принятой ЦК РСДРП в апреле 1921 г., содержался пункт о том, что X съезд РКП (б) абстрагировался от необходимости уточнения характера взимания продналога, который должен «падать лишь на излишки собственного потребления». Отсутствие такого разъяснения могло привести к бюрократическому произволу и фактическому взиманию все той же разверстки. Но основное внимание в резолюции обращалось на политические требования. Социал-демократы все еще надеялись, что большевиков удастся убедить в необходимости реформирования однопартийной системы.

В воззвании «Что же дальше?», принятом спустя несколько дней на заседании ЦК 19 апреля 1921 года («апрельские тезисы»), были повторены политические лозунги меньшевистской платформы «Что делать?» (1919 г.): свободные выборы в Советы всех уровней; гарантии неприкосновенности личности и отмена административных расправ; фактическая свобода слова и печати; гарантия свободы [38]. В экономической области основные позиции меньшевиков остались на уровне их программы 1919 года: необходимость длительного переходного периода, формирование смешанной экономики на основе реалий российской действительности в условиях нэпа (многоукладности), отказ от тупика государственно-административного псевдосоциализма, формирование ниш для различных форм собственности в переходном состоянии общества при условии регламентации его социальной структуры в целом.

Несмотря на изгнание своих лидеров из страны, меньшевики пытались в очередной раз «достучаться» до своих «друго-врагов» — большевиков. Красной нитью черев все материалы меньшевистской печати проходит мысль о противоречивости ситуации в советской России после введения нэпа, вызванной несовместимостью диктатуры и однопартийности с новыми процессами в экономике. В одной из наиболее интересных статей «Ленин против коммунизма», посвященных анализу характерных черт российской действительности начала нэпа и связанных с анализом ленинской работы «О продовольственном налоге» (апрель 1921 г.), Ю.О. Мартов обратил внимание на концептуальное противоречие теоретических попыток В.И. Ленина осмыслить первые шаги: «в момент, когда он, пытаясь радикально ломать экономическую политику, фактически порывает с коммунизмом, он прежде всего заявляет, что диктатура большевиков именно при такой ломке должна остаться неприкосновенной». По мнению Ю.О. Мартова, это было тем более опасно в стране, где «красуется громадная пирамида военной и гражданской бюрократии» [39], которая лишь видоизменилась при большевистском режиме и уничтожить которую новым структурам не удалось.

В январе 1922 года Ю.О. Мартов вновь подчеркнул, что «период революционной диктатуры, оправданной фактом гражданской войны, закончился» и что необходимо перейти к правовому режиму демократии, так как хозяйственное развитие страны требует правового строя, ликвидации диктатуры и установления хотя бы некоторой законности [40].

Меньшевики надеялись, что «экономический реализм» нэпа приведет к политической демократизации и даже коалиции большевиков с другими социалистическими партиями, но уже с середины 1922 г. они были вынуждены констатировать усиление террора по отношению к оппозиционным партиям. Оригинальное объяснение этому опять-таки дал Ю.О. Мартов: большевики усилили репрессии в связи со стремлением «пристроить» обе части своего аппарата «хозяйственников» и «чрезвычайщиков»; преследование инакомыслящих означало усиление той части советских управленцев, которая была связана с репрессивным механизмом власти.

Более солидным и доказательным в меньшевистском анализе происходившего в первой половине 20-х годов в России выглядел вывод, окончательно оформившийся в их прессе к середине 1922 года и ставший доминирующим на протяжении последующих лет о том, что РКП (6) перестала отражать интересы какой-то части рабочего класса, став партией высшего слоя бюрократов-управленцев. Причины и смысл се перерождения социал-демократы увидели в том, что, став властью, она перестала быть партией, слившись с государственным аппаратом, превратившись «в его неотрывную часть» [41]. «Партии как самостоятельной силы уже нет, а есть только партия как вход в царство бюрократическое», «одна партия — никакая партия», резюмировал происходившее социал-демократ Ст. Иванович спустя несколько лет.

Этим же социал-демократом было высказано страшное пророчество: «Не силы, коммунизмом побежденные, а силы, коммунизмом выпестованные, положат конец его господству. Не «белогвардейцы», помещики, монархисты... и прочие жупела коммунистической пропаганды и агитации, а вот те, которые называются «коммунистами», комсомольцами, красными командирами, красными спецами, сочувствующими, беспартийным активом — вот они положат конец коммунистической партии и своему собственному долговременному переодеванию в дурацкие костюмы коммунизма», появятся «во множестве «красные предатели»..., они закончат конечный счет» [42].

Теоретики меньшевизма оценили программу политической реорганизации, предложенную Лениным, как своего рода «заплаты», которые не могут изменить политическую систему в сторону демократизма, подчеркнув, что Ленин остался социальным утопистом, так как не увидел связи между «строем партийной диктатуры» и бюрократизацией государственного аппарата, того, что при однопартийной структуре политического управления не может быть честной и дешевой администрации, добросовестных и хороших чиновников. Поставленная Лениным задача — создание целесообразного государства по принципу величайшей экономии при сохранении основ существующего режима являлась неразрешимой задачей, своего рода квадратурой круга [43].

25 февраля 1924 года меньшевик Ф. Дан выступил на эмигрантском собрании в Берлине с докладом о кризисе большевистской диктатуры. По его мнению, нэп уже в 1924 году обнаружил известную несостоятельность, так как экономическая уступка не была дополнена политическими уступками, вследствие чего росло недовольство среди рабочих, в армии, особенно — в крестьянстве, что и служило объективным свидетельством кризиса.

Одновременно другой социал-демократ Д.Ю. Далин в январе 1924 года писал в «Социалистическом Вестнике» о том, что для успешного развития кооперации важно не только провозглашение «права на независимую организацию», но главное, необходима та политическая атмосфера, в которой это право превращается в реальность, в большевистской деревне царит подавление всякой общественной жизни [44]. За такую постановку вопроса он был подвергнут жесточайшей критике на страницах журнала «Большевик» и назван «политическим недоумком, в детстве зашибленным демократией» [45].

Безусловно, острота ситуации, переживаемой советской Россией, приверженность идеологическим догмам снижала восприимчивость большевистских теоретиков к конструктивным предложениям их оппонентов (в первую очередь — меньшевиков и эсеров), хотя последние не отказались от возможности реализации в отдаленной перспективе социалистического проекта развития общественного прогресса, совместив его с демократией.

Социалисты-революционеры также, как и социал-демократы, считали новую экономическую политику большевиков значительным шагом вперед по сравнению с «военным коммунизмом». 23 июня 1921 года Центральное организационное бюро ПСР, еще функционировавшее полулегально в России, в обращении к членам партии оценило введение нэпа как положительный акт по сравнению с той хозяйственной системой, которая явилась следствием «псевдо-коммунистического» режима большевиков на предыдущем этапе.

По решению Оргбюро ПСР в августе 1921 г. в Самаре состоялся X Совет партии, на котором в специальной резолюции по текущему моменту рассматривался главным образом вопрос о большевистском нэпе и отношении к нему эсеров. Хотя в решениях и была зафиксирована двойственность новой политики, но, тем не менее, подчеркивалось, что, сделав такой поворот, большевистская власть должна была, «круто порвав со старыми методами диктаторского господства и со старыми приемами... монопольно-партийного управления, вернуться к демократии, протянуть руку всем социалистическим партиям, чтобы общими усилиями... спасти от крушения все то, что можно еще спасти». В целом оценка нэпа эсерами совпадала с меньшевистской точкой зрения. Упрекнув в очередной раз большевиков в использовании «псевдосоциалистических методов декретного коммунизма», а умеренных социалистов в попытках свою программу свести к борьбе за мелкие реформы, эсеры тем не менее достаточно прагматично определили структуру основных фигурантов процесса восстановления хозяйства России: государство, местные самоуправления, кооперация, отечественные и иностранные предприниматели. В связи с последним принципиально важным был вывод о том, что капитализм, даже подорванный войной, вовсе не являлся «трупом», который трудовым классам осталось бы только убрать с дороги для развития социалистического творчества [46]. К сожалению, обоюдные надежды меньшевиков и эсеров на наращивание изменений политического курса большевиков в связи с нэпом не оправдались.

Советская пресса проявляла особую нетерпимость по отношению к авторам и последователям так называемой теории конструктивного социализма, в числе которых в начале 20-х годов были западные социал-демократы (К. Каутский, О. Бауэр, Р. Макдональд) и часть российских социалистов-революционеров во главе с В.М. Черновым. Он обратил внимание на то, что большевистская революция явилась не столько продуктом особых экономических условий, типичных для аграрного государства, сколько следствием исключительных обстоятельств, сложившихся в России после мировой войны. В. Чернов в качестве социологической основы своей теории выдвинул две идеи: эволюционного развития общественного организма и общества, как органического целого, в котором каждый индивидуум, каждая группа людей, каждый общественный класс выполняли бы определенную, адекватную их позиции общественную роль. Переходная эпоха, согласно этой теории, представлялась эволюционной дорогой по пуги демократии, без вредных «социальных экспериментов» на основе разумного сочетания разрушительных и созидательных действий [47]. Реакция партийной прессы Советской России на теорию, в которой отсутствовал тезис о классовой борьбе и диктатуре пролетариата, была очевидной. Даже представители бухаринской школы (молодые теоретики В. Астров, Д. Марецкий и др.), которые в эти годы отличались творческой постановкой некоторых вопросов, связанных с обоснованием возможности развития страны за счет смягчения противоречий в экономике, проявляли абсолютную непримиримость в рассмотрении проблем, касавшихся советской политической системы, в частности — консервации диктаторских методов ее функционирования [48].

Безусловно, в концепции демократического (конструктивного) социализма, особенно в ее варианте, представленном российскими социал-демократами (меньшевиками), были определенные противоречия.

Как и ранее, хотя и в меньшей степени, у меньшевистских авторов их критика большевиков, а также позитивная программа действий, предлагавшаяся идейным оппонентам, строилась главным образом на признании незрелости внутренних предпосылок, в частности, неготовности базовых отраслей народного хозяйства к социализации; последнее же предполагалось восполнить, кстати, как и в программах большевиков, широкой помощью со стороны западноевропейского пролетариата со вступлением последнего на путь действительного социализма после мировой революции.

В этой связи представляется правомерной критика главной теоретической посылки меньшевиков со стороны ученых-экономистов и социологов в лице редактора журнала «Экономист» Б.Д. Бруцкуса, который еще в начале 20-х годов сделал вывод, направленный не только против радикалов — большевиков, но и против «правых» — меньшевиков: «Неудача социалистического строительства не может быть объяснена только тем, что место и время выбраны для него неподходящие». Причина неудач в реализации программы большевиков, по его мнению, состояла в том, что с точки зрения экономической целесообразности принцип социализма не был творческим. Поэтому нельзя было российским «умеренным социалистам» надеяться на то, что в случае их возвращения на родину они смогут «продолжать строительство социализма по-хорошему, в котором им будто бы помешали большевики...» [49]. Отверг он и тезис о возможности мировой революции как необходимой предпосылке удачного строительства социализма где бы то ни было, в том числе — и в России.

Именно в работах Б.Д. Бруцкуса и его коллег (Л. Литошенко, М.И. Туган-Барановского, В.М. Штейна, П. Чубутского, А.Л. Рафаиловича и др.) и начала формироваться либерально-демократическая альтернатива государственному социализму, учитывавшая общенациональные задачи российского общества. В журнале «Экономист» также сотрудничали до лета 1922 года (вышло всего пять номеров) преподаватели петербургских вузов, известные социологи, экономисты, философы, историки (П.А. Сорокин, С.Н. Булгаков, Н.А. Бердяев, Н.Д. Кондратьев, А.И. Тарновский, Е.В. Тарле и др.).

Нэп породил у Б.Д. Бруцкуса и его коллег надежду на либерализацию. В 1922 году Бруцкус какое-то время возглавлял комиссию по планированию сельского хозяйства. Не скрывал своих научных и политических взглядов: Октябрьскую революцию считал трагедией, но не разделял и идеалов белого движения. В 1922 году на Аграрном съезде возложил на советское руководство ответственность за голод 1921 года. Публично выступал с критическим анализом проблем организации большевиками централизованно планируемой и управляемой экономики. В первом-третьем номерах журнала «Экономист» опубликовал серию статей под названием «Проблемы народного хозяйства при социалистическом строе», затем изданную отдельной книгой в 1923 году в Берлине, переизданную позднее несколько раз. Сегодня данная работа оценена доктором экономических наук из США Джоном Вильхельмом, как «самое важное исследование по экономике на русском языке в этом столетии» [50].

Б.Д. Бруцкус, а еще ранее М.И. Туган-Барановский, не просто анализировали хозяйственные структуры России, а состоятельность социализма как положительной системы в целом. Концептуальным для них было понимание того, что нельзя рассматривать социализм как какое-то «конечное блаженное состояние... надо в каждую эпоху решать конкретно те задачи, которые ставит жизнь»; человечеству можно указать лишь самые общие директивы для его устремлений и «каждое его достижение будет сопровождаться возникновением новых противоречий, постановкой новых задач... Источником вековечного движения вперед человечества является творческая человеческая личность» [52]. В предисловии к изданию 1923 года Бруцкус конкретизировал это положение применительно к задачам социалистов: «Они обязаны... открыто сказать массам, что строй частной собственности и частной инициативы можно преобразовать», но его «нельзя разрушать, ибо... среди развалин ничего построить нельзя, его нельзя разрушать,... ибо неизвестно, что собственно придется строить». И еще один довод в пользу своей концепции привел автор, подвергнув анализу капиталистическое производство в развитых странах: «кризисы не препятствуют капиталистическому производству...», тем более, что они имеют тенденцию смягчаться, промышленный капитализм на высших стадиях развивается в пульсирующем темпе.

Сделав вывод о том, что прибыль и рента являются не историческими, т.е. привходящими, а логическими категориями хозяйства, и что без ценностного учета никакое рациональное хозяйствование ни при каком социально-экономическом строе невозможно, он видел единственный путь развития экономики России в восстановлении свободного рынка, работе государственных предприятий на основе ценностного учета.

Самой слабой стороной социалистических построений большевиков Бруцкус считал стремление централизовать в руках своей бюрократии все распределительные функции. Это не только не способствовало росту производительности отдельных предприятий и отчуждало рабочих от производственного процесса, но главное — открывало большой простор для различных политических влияний на экономическую жизнь, которые в социалистическом государстве, где политическая власть окончательно слита с экономической, должны и без того проявляться сильнее, чем в каком бы то ни было другом обществе.

Оценивая факт перехода Советской России к нэпу, Бруцкус подчеркнул, что нэп лежал уже не в плоскости социалистического хозяйства, как таковое понимается в марксизме; данную политику он рассматривал как возвращение к здравому смыслу, как реальную возможность выхода из экономического кризиса, в который ввергла страну, прежде всего, мировая война и в преодолении которого социальная революция не оказалась действенным средством. Спасти страну можно было только на рельсах рыночного нэпа, на основе создания экономических предпосылок индивидуальной свободы, без чего не могло быть и политической свободы. Одновременно Бруцкус, безотносительно к политическому устройству, признавал необходимость внесения в свободный меновый строй множества корректив, усиливающих позицию экономически слабых, что способствовало бы реализации политической, а не просто формальной свободы личности. [52].

Таким образом, Б.Д. Бруцкус теоретически обосновал либерально-демократическую альтернативу развития с учетом интересов всего общества на основе углубления и развития нэпа в экономической и политической областях и завершения индустриальной модернизации России, начатой еще на рубеже веков.

Б.Д. Бруцкус и другие авторы, публиковавшие свои статьи в журналах «Экономист» и «Новая Россия», обосновали обширную практическую программу возрождения России. Резонно обратив внимание на то, что «социализм, как положительное учение, остался в марксизме неразработанным» и что многие прогнозы Маркса не оправдались, как и предсказания Н.И. Бухарина и других коммунистов насчет немедленной мировой революции, провозглашавшиеся в 1917-1918 гг. [53], эта группа российских ученых призвала большевистских лидеров к последовательной либерализации всех сторон жизни общества, в первую очередь, российской деревни, ибо крестьяне составляли более 80 процентов всего населения и несли на себе все здание государства, питали всю русскую культуру. Как заметил один из авторов, П.Чубутский, крестьянин должен построить на своей земле разумное хозяйство, а не превращаться «в голодающего пенсионера, содержимого государством или иностранными филантропами»; для этого он должен обладать прочными и точными, переходившими по наследству правами, и располагать широкой свободой хозяйствования. Указывались и другие условия, необходимые для возрождения России и, в первую очередь: перестройка крестьянского хозяйства из чисто потребительского в промышленный тип, работавший на рынок; восстановление хотя бы минимума крупной государственной промышленности, без чего современная государственная машина при любом строе существовать не смогла бы; одновременно — «государственное воспособление» развитию частного промышленного предпринимательства, особенно в отраслях, призванных обеспечить прогресс сельского хозяйства и крестьянский рынок, а также городской спрос, что было бы в высшей степени выгодно с точки зрения поддержания валютного курса.

Важным направлением успешного осуществления предполагаемых мер рассматривалось развитие кооперации вообще, и сельскохозяйственной в частности. Последнюю предлагалось развивать не как призрачный «путь к социализму», а как социальную организацию, которая в обедневшей стране с ослабленной государственностью должна была при условии принадлежности земли кооперативно-объединенным десяткам миллионов русских крестьян, а также при развитии государственного кредитования, различного вида льгот и всей финансово-кредитной системы в целом сформировать новые социальные связи и отношения, помочь «России остаться Россией» [54].

К важным условиям возможной либерализации экономической, а также и политической жизни страны причислялось восстановление денежной и финансово-кредитной системы, для чего предлагалось опять-таки отказаться от «осужденных практическим опытом и нашей и французской революционной эпохи системы твердых цен и монополии», ведущих к созданию двух рынков: официального и полуподпольного, разница между ценами на которых вела к подкупу продавцами органов надзора, административного персонала, к превращению взяточничества в государственный институт [55].

Смысл предложенных практических мер в широком смысле состоял в главном: в новых условиях, условиях перехода к нэпу, подвигнуть руководителей страны на путь ее возрождения на основе экономической разумности, практической целесообразности и гражданского мира. В узком смысле значение предлагаемого состояло в возможности привлечения к активной работе на благо отечества где-то около 200 тысяч представителей российской интеллигенции, оставшейся в стране к началу 20-х годов. Ее лучшие представители составляли мозговой центр российской науки до революции.

Идеи нэповской альтернативы находили в самой России многочисленных сторонников в среде беспартийной интеллигенции, специалистов разных уровней и отраслей. В 20-е годы, по крайней мере до 1927—28 гг., в стране существовали многочисленные группы специалистов, разделявших указанные идеи и ратовавших за новые подходы во всех сферах общественной жизни. Согласно данным, до последнего времени малоизвестным нашему читателю, сообщенным Н. Валентиновым, в первой половине 20-х годов в «Торгово-промышленную газету» — орган ВСНХ, поступало ежемесячно не менее трехсот статей; причем беспартийные экономисты, специалисты-инженеры выступали с предложениями и мнениями, которые зачастую не совпадали с тем, что провозглашало начальство ВСНХ. И так было до 1927 года, пока не надвинулась на страну эпоха сталинизма и сталинских пятилетних планов.

В Госплане, опять-таки до указанного рубежа, работала большая группа специалистов (В.Базаров, В.Громан, И.Кондратьев и др.), которые отстаивали рыночный механизм хозяйствования, опиравшийся в значительной мере на тщательное изучение стихийных процессов, выявление их развития, учет конъюнктуры и государственное регулирование. Однако во второй половине 20-х годов их оппоненты, сторонники директивных методов управления и примата целевых установок в плане (Г. Кржижановский, С. Струмилин, В. Милютин, В. Мотылев и др.), «вооружились идеологическими постулатами как дубинкой и осуществили стремительный маневр, переведя научный бой из экономической плоскости в политическую» [56]. Было покончено не только с «беспринципными» идеями, но и с их носителями. Так, В.А. Базаров, И.В. Громан были арестованы в связи с процессом 1931 года над «контрреволюционной организацией меньшевиков», Н.Д. Кондратьев — в связи с делом так называемой Трудовой крестьянской партии (ТКП), которой не было не только де-юре, но и де-факто.

В аграрном секторе народного хозяйства также трудилась группа талантливых экономистов (Н. Кондратьев, Н. Макаров, А.В. Чаянов и др.). И если Б.Д. Бруцкус, П.Чубутский, Л. Литошенко и другие в основном отстаивали путь предпринимательского хозяйства фермерского типа, хотя и с национальными особенностями, то вторая группа пыталась соединить достижения мировой и отечественной науки, прежде всего — идеи кооперативного социализма с полезным потенциалом общинных аграрных традиций России.

Магистральный путь модернизации сельского хозяйства эти аграрники видели в его отраслевой концентрации путем создания сети различных кооперативов, объединяемых в автономные кооперативные системы. В какой-то степени эта перспектива гарантировала рационализацию сельскохозяйственного производства без закабаления крестьян финансовым капиталом или государством.

Однако и эта группа в конце 20-х годов была ошельмована, а затем и уничтожена. К концу 20-х годов установился режим личной власти диктатора, а уничтожение нэпа прошло под лозунгом ускорения строительства социализма. Была утрачена возможность развития общедемократической тенденции в России, либерализации ее экономической и политической жизни на основе учета национальных и социальных особенностей страны.

Сделаем некоторые выводы. Прежде всего, результаты строительства социализма по «рецепту Маркса», особенно в том вульгаризированном виде, в каком воспринималось это учение в первой четверти XX века социалистической мыслью, в частности большевистским максимализмом, нигде не были бы лучше. Трудно не согласиться с Б.Д. Бруцкусом, который еще в 1923 году писал, что социал-демократия из партии переворота должна окончательно превратиться в партию социальных реформ во имя реальных, осязаемых интересов трудящихся масс.

Введение большевиками новой экономической политики интенсифицировало разработку в оппозиционных режиму кругах самостоятельных программ возрождения России. В среде известных экономистов, социологов, аграрников (Б.Д. Бруцкус, Н.Д. Кондратьев, Л.Литошенко, П.А. Сорокин и др.) новая экономическая политика стала рассматриваться как возможное стратегическое направление, в рамках которого было реальным завершение модернизации России, начатое еще в 90-е годы XIX века. Концепция либеральной модернизации России включала в себя, прежде всего, модель эволюции переходного состояния общества в модернизированное на основе создания рыночной экономики, социально-экономического плюрализма в оптимальном варианте, практической разумности и экономической целесообразности; в политической области — утверждение правового порядка и политической стабильности.

Социалистическая оппозиция, представленная партиями социал-демократов и социалистов-революционеров, разрабатывала модель социального прогресса для России, сочетавшую процессы модернизации и социализации [демократического социализма]. Основу их построений составляло отмежевание в критико-теоретическом плане от большевистской политической и экономической практики. В оценочном содержании современных подходов создание их программ происходило в русле концепции индустриального социализма, экстремистский вариант которого пытались реализовать большевики, а центристский — меньшевики и эсеры. Центральным звеном разработок последних была идея демократизации всех сфер жизнедеятельности общества, что в экономической области предполагало создание смешанной, социально ориентированной экономики, а к политической — народоправство, политический плюрализм, расширение правового пространства.

Введя нэп, большевики в известном смысле дали «задний ход», который коснулся только сферы экономики, да и то в усеченном объеме. Утвердившись в виде жестких авторитарно-бюрократических структур, советская партийно-государственная система все бескомпромисснее реагировала на органические потребности общества в целом и тем более на политическую оппозицию. Большевистский тип некапиталистической модернизации в том виде, в каком он сформировался на протяжении 20-х годов, стал основой режима сталинизма.

ПРИМЕЧАНИЯ:

1.  Ленин В.И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 282.

2.  Там же. Т. 42. С. 139, 140, 147, 148.; Т.40. С.251.

3.  Ленинский сборник. XI. М.,1987. С. 423.; Бухарин Н.И. Экономика переходного периода // Бухарин Н.И. Проблемы теории и практики социализма. М., 1989. С. 167.

4.  Десятый съезд РКП(б). Протоколы. М., 1933. С. 352, 348.

5.  Троцкий Л.Д. Новый курс // Л.Д. Троцкий. К истории русской революции. М., 1990. С. 197-198.

6.  Книпович Б. Направления и итоги аграрной политики. 1917— 1920 // В сб.: О земле. Вып. I. M., 1921. С. 42.

7.  Восьмой Всероссийский съезд Советов. Стенографический отчет. М.,1921. С. 42.

8.  Покровский М.Н. Советская глава нашей истории // Большевик. 1924. №14. С. 16.

9.  Кронштадт—21 // Красный архив. 1931. № 1.

10.  Восьмой Всероссийский съезд Советов. Стенографический отчет. М., 1921. С. 41-42., 47-48, 198-199.

11.  Социалистический Вестник. 1921. №4. С. 1—3.

12.  Ленин исторический // Родина. 1990. №4. С. 16—17.

13.  Мартов Ю. На пути к ликвидации // Социалистический Весттник. 1921. №18. С.15.

14. Ленин В.И. Полн. собр. соч., Т. 43. С. 25.

15.  Десятый съезд РКП(б). Протоколы. М., 1933. С. 359-360, 300-301, 365-366.

16. Ленин В.И. Полн. собр. соч., Т. 43. С. 62, 63, 70-71, 100.

17.  Там же. С.354; Бухарин Н.И. Новый курс экономической политики // Н.И. Бухарин. Избранные произведения. М.,1988. С.27.

18.  Девятый Всероссийский съезд Советов. М ,1928.

19. Десятый съезд РКП (б). Стенографический отчет. М., 1963. С. 324, 459.

20.  Десятый Всероссийский съезд Советов. М., 1923. С. 65—66.

21.  Валентинов Н. Разговор с Пятаковым в Париже // Страницы истории. Дайджест прессы. Июль-декабрь 1989. Л., 1990. С.79—80.; Страницы истории. Дайджест прессы. Январь-июнь 1989. Л., 1990. С. 68.

22.  «Последние новости». Париж, 1924. 23 января.

23.  Ленин В.И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 84.

24.  Там же. С. 86, 108-109.

25.  Дискуссионный материал. Тезисы тов. Мясникова, письмо тов. Ленина, ответ ему, постановление Оргбюро ЦК и резолюция мотовилихинцев. Только для членов партии. Пермь, 1921. С. 12—13.

26.  Ленин В.И. Полн. собр. соч., Т. 44. С. 79-80.

27.  Там же. Т. 45. С. 31.

28.  Известия ВЦИК. 1922. 15 марта.

29. Ленин В.И. Письмо Молотову для членов 11олитбюро ЦК РКП(б). Строго секретно // Известия ЦК КПСС. 1990. №4. С. 193, 194-195.

30.  Ленин В.И. Полн. собр. соч., Т. 45. С. 189.

31. РГАСПИ. Ф.375. Оп.1. Д.79.16.

32. Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т.3.Ч.2. М.: РОССПЭН. С.894-920.

33.  12 смертников. Суд над социалистами-революционерами в Москве. Берлин, 1922.

34.  Обвинительное заключение По делу Центрального Комитета и отдельных членов иных организаций партии социалистов-революционеров. М., 1922.

35. Меньшевистский процесс 1931 г. Сб. документов. В 2-х кн. М.: РОССПЭН. Т.1. С.552.

36. От составителей. // РКП (б): Внутрипартийная борьба в двадцатые годы. Документы и материалы. М.: РОССПЭН. 2004. С.26.

37.  Социалистический Вестник. 1921. №4. С. 3—5, №6 С.10.

38. Обращение ЦК РСДРП ко всем рабочим и работницам. Что же дальше? // Меньшевики в 1921-1922 гг. М.: РОССПЭН. 2002. С.203-208.

39.  Мартов Ю.О. Ленин против коммунизма // Социалистический вестник. 1921. № 10. С. 4-6.

40. Мартов Ю.О. Мировой большевизм. Берлин, 1923, С. 39.

41.  Гарви П. Бонапартизм или демократия? // Социалистический Вестник. 1922. №23-34. С. 3.

42.  Иванович Ст. ВКП(б). Десять лет коммунистической монополии. Париж, 1928. С. 22, 43.

43. Абрамович Р. Новая утопия // Социалистический Вестник. 1923. №7. С.З.

44. Далин Д. Бездорожье // Социалистический вестник. 1924. № 3. С. 7.

45. Астров А. К вопросу о кулаке. // Большевик. 1924. №1. С.29-30.

46. Резолюция Х Совета ПСР. // Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т.3.Ч.2. М.: РОССПЭН.2000. С.782-783.

47.  Чернов В.М. Конструктивный социализм. Прага, 1925.; М.: РОССПЭН, 1997. С.360-361.

48.  Марецкий Д. Юбилей трупа непогребенного (К 70-летию со дня рождения Карла Каутского) // Большевик. 1924. № 1.

49.  Бруцкус Б.Д. Проблемы народного хозяйства при социалистическом строе // Экономист. Пг., 1922. № 1. С. 48.

50.  Бруцкус Б.Д. Социалистическое хозяйство. Теоретические мысли по поводу русского опыта. Берлин, 1923; Новый мир. 1990. №8.

51.  Экономист. 1922. №3. С.62; Туган-Барановский М.И. Социализм как положительное учение. Пг., 1918. С. 24.

52.  Экономист. 1922. №2. С. 165, 170, 171; №3. С.65, 71.

53. Экономист. 1922. № 1. С. 50; Сорокин П.А. Рецензия на книгу: Н.И. Бухарин. Теория исторического материализма. Популярный учебник марксистской социологии // Экономист. 1922. № 3. С. 145.

54.  Чубутский П. Предпосылки реальной экономической политики // Экономист. 1922. №3. С. 51-53.; Штейн В.М. По поводу восстановления Государственного банка // Экономист. 1922. № 1. С. 162-163.

55.  Рафаилович А.Л. Продовольственный вопрос во время войны и революции // Экономист. 1922. № 1. С. 152, 155, 163.

56.  Валентинов Н. (Вольский).  Новая экономическая политика и кризис партии  после смерти Ленина.  Воспоминания.  М.,1991. С.238, 323.



 

Другие похожие работы, которые могут вас заинтересовать.
4334. Политический режим: понятие и виды 5.26 KB
  Экономической основой демократического режима является многоукладная экономика с разными формами собственности в том числе и частной и рыночные отношения. Характерным признаком тоталитарного режима является вождизм т. Одной из форм тоталитаризма является фашистский режим при котором господствующей является идея превосходства одной нации или расы.
2265. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИНСТИТУТЫ. ПОЛИТИЧЕСКИЙ РЕЖИМ 30.03 KB
  В современном обществе существуют следующие политические институты: институт парламентаризма выполняющий функции регулирования отношений по поводу создания основных правовых норм законов и представительства интересов различных социальных групп в государстве; институты исполнительной власти регулирующие систему взаимодействий складывающихся между органами должностными лицами осуществляющими текущее управление общественными делами и населением страны; институт государственной службы регулирующий профессиональную деятельность людей...
6000. Политический режим как совокупность приемов и методов управления государством 52.2 KB
  Раскрыть содержание категории политический режим в политической науке; проанализировать основные научно-теоретические подходы к исследованию политического режима; определить структурные особенности и функции политического режима; выявить особенности современных типов политических режимов...
2293. ПОЛИТИЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС. ПОЛИТИЧЕСКИЙ КОНФЛИКТ. ПОЛИТИЧЕСКИЙ КОМПРОМИСС 40.21 KB
  Преимущество компромиссного решения состоит в снижении остроты конфликта и повышении вероятности реализации решения. Внешнеполитические кризисы обусловлены международными противоречиями и конфликтами и затрагивают несколько государств. Политический кризис чаще всего является следствием политического конфликта. Принятие властными структурами поспешного неотмоделированного решения может вызвать недовольство большинства народа и способствовать возникновению конфликта.
16833. Многоканальное финансирование организаций культуры: проблемы и перспективы в условиях кризиса 11.44 KB
  Сфера культуры объединяет различные виды деятельности и организации – библиотеки музеи театры концертные организации цирки клубы парки и т. возможности существовать в рыночных условиях организации культуры отличаются существенной неоднородностью. И наконец организации культуры обеспечивают достижение социально значимых целей эффекты и результаты которых не могут и не должны измеряться только экономической эффективностью а выражаются в развитии культуры и общества творческого потенциала гарантиях социальной защиты социальной...
2860. Советское государство в период нэпа 12.75 KB
  Сущность и содержание НЭПа Оценивая ситуацию с антоновщиной Ленин еще осенью 1920 года в ноябре написал Предварительный набросок тезисов насчет крестьян . Тактическая цель НЭПа экономич. Стратегическая цель НЭПа построение социализма.
2886. Советский тыл в годы войны 5.31 KB
  СССР не был полностью готов к войне, хотя вся 3 пятилетка – это “создание промышленной базы на востоке страны”, строительство предприятий-дублеров. Для перестройки экономики на военный лад (то есть милитаризации) СССР понадобилось более года – указанная цель была достигнута толь к ноябрю 1942 года.
16308. Предпосылки финансовой стабилизации: опыт нэпа и постсоветской России 9.31 KB
  Поиск путей достижения стабилизации при нэпе шел в острых спорах Большинство специалистов полагали что устойчивая валюта может появиться только в результате общего восстановления экономики которое требует многих лет интенсивной работы. Некоторые специалисты доказывали что при падающей валюте восстановить народное хозяйство не удастся и поэтому необходимо незамедлительно найти способы создания устойчивой валюты. Многие финансисты предлагали проводить жесткую бюджетную...
554. Ликвидация последствий чрезвычайных ситуаций 5.54 KB
  Ликвидация последствий чрезвычайных ситуаций В качестве спасательных сил используют обученные спасательные формирования создаваемые заблаговременно а также вновь сформированные подразделения из числа работников промышленного объекта. В качестве технических средств используют как объектовую технику бульдозеры экскаваторы со сменным оборудованием самосвалы и так далее так и спецтехнику находящуюся в распоряжении спасательных формирований специальные подъемнотранспортные машины ручной спасательный инструмент средства контроля...
19407. Элективный курс по МХК «Советский немой кинематограф» 34.57 KB
  Рождение кино Зарождение кинематографа и отечественное немое кино конца XIX – начала XX века Отечественный кинематограф первых лет советской власти. Элективный курс по МХК Советский немой кинематограф Заключение Литература Введение Процесс возникновения киноискусства - процесс длительный и сложный. Говоря об этом особом кинематографическом выражении не следует забывать что специфика кино как и специфика каждого вида искусств не абсолютна. Так специфика киноискусства в ее широком значении и смысле шла от реальной...
© "REFLEADER" http://refleader.ru/
Все права на сайт и размещенные работы
защищены законом об авторском праве.